Ирина Верпета. Непростая простота

С конца 1990-х по середину 2010-х годов Ирина Верпета создала целый ряд произведений, которые заставили говорить о ней, как об одном из виднейших красноярских живописцев нового столетия. В эти годы появились её николаевские пейзажи (1999-2002), чарующие натюрморты (лучшие из которых, на наш взгляд, ‒ «На чёрном», «Натюрморт с кубиком», «Натюрморт с белым кувшином», «Помидоры и Фасоль» и др. ‒ пришлись на середину 2000-х)», серии «Любовники» (2011) и «Арлекины» (2011-2012), крайне любопытные (не имеющие аналогов?) портреты и автопортреты. Эти произведения могли бы составить гордость сибирских музеев, но по разным причинам почти не попали в музейные собрания.

Развитие искусства Ирины Верпеты в этот период проходило по принципу уплощения изображения и повышения условности художественного языка, что нередко вызывало представление о кажущейся простоте её произведений, и как следствие ‒ суждение (рядового зрителя) о непрофессионализме их автора. Однако, как свидетельствуют многочисленные примеры из истории искусства, даже если работа кажется технически элементарной, выполненной в духе «и я так могу», это вовсе не значит, что она не способна приблизиться к высокой поэзии сокровенных мыслей и чувств. Иначе говоря, утверждение, что упрощение формы ведёт к упрощению содержания, не является аксиомой, а иногда и вовсе ошибочно.

Постараемся продемонстрировать это на примере произведения «Снег», существующем в двух вариантах 2013 и 2014 годов и являющемся во многом показательным для творчества Ирины Верпеты.

  Снег. 2013. Флизелин, акрил, лак. 81×105,5. Собрание автора, Санкт-Петербург

Произведение удивляет с первого взгляда, но совсем не своей «неумелостью», как может показаться. «Снег» останавливает внимание неожиданным решением образа женщины, выступающей своеобразной аллюзией на Данаю, героиню древнегреческой мифологии. Напомним вкратце её историю. Отец Данаи получил предсказание, что примет смерть от рук своего внука. Стремясь изменить собственное будущее, он заточил Данаю в подземный дом и наказал служанке следить за ней в целях пресечения её контактов с мужчинами. Поддавшийся красоте Данаи и желающий остаться незамеченным (служанкой), верховный бог Олимпа Зевс проник в её комнату в виде золотого дождя. Так он оплодотворил Данаю, а плодом любовных отношений томящейся узницы и воспылавшего страстью Зевса стал их сын Персей.

В противовес мифологической истории Ирина Верпета сосредоточена на теме несостоявшейся близости. Вместо золотого дождя героиню покрывают снежинки, вместо жара ласк пронзает леденящий холод, вместо солнечных лучей обнимает беспросветный мрак. Возникает контрастный Данае образ женщины, которая никому не нужна. Она ждёт своего мужчину, но никто не проявляет к ней участия. Она одинока в своём ожидании. Одна во всей Вселенной. (Льдинки в изображении сами собой превращаются в звезды.)

Священник Павел Флоренский, находясь в лагере, писал своим детям: «Когда будет на душе плохо, смотрите на звёзды или на лазурь днём. Когда грустно, когда вас обидят, когда что-то не будет удаваться, когда придёт на вас душевная буря ‒ выйдите на воздух и останьтесь наедине с небом. Тогда душа успокоится». Вот и женщина в тяжёлую минуту обращается к небесам, вопрошая о своей судьбе. Она всматривается в звезды своим циклопическим взглядом, сфокусированном на одном – ожидании. И сперва кажется, что душа не получает ответа и успокоения, поскольку звёзды не греют одиноких. Кажется, что нет ей спасения, как если бы светила вдруг померкли, а драгоценные камни оказались простыми камешками, осколками стекла или льдинками.

 Снег. 2014. Флизелин, акрил, лак. 84×105,5. Музейный центр «Площадь Мира», Красноярск

Размышляя о женской доле, обращаешь внимание на перевернутые слова, написанные на ложе: GUCE [имеется в виду JUICE] SUNNY ORANGE (СОК СОЛНЕЧНОГО АПЕЛЬСИНА). Замечаешь, что героиня лежит на апельсинах ‒ её постель и изголовье будто бы сложены из цитрусовых ягод. Да и сама женщина, укрытая оранжевой накидкой словно апельсиновой коркой, оказывается плодом. Невольно вспоминаешь целый ряд обнажённых (и одетых) в живописи Ирины Верпеты, которые сопоставлены в пространстве изображения с мандаринами, гранатами, арбузами, перекликаясь с ними своей спелостью, свежестью, сочностью, нежностью, ароматом… способностью утолять жажду.

Очевидно, данные слова относятся к героине произведения, выступая чем-то вроде зеркального отражения женской сущности ‒ солнечной, летней. Женщина в этом случае предстаёт соком солнечного апельсина, приготовленного для мужчины. Именно мужчине предназначены эти перевернутые (то есть обращённые к нему) слова. Но его нет рядом. А, может, он и был когда-то, но, выпив все соки, исчез. Оттого женщине и зябко. Прохладно и зрителю, вместо солнечного смузи пьющему леденящий напиток – сок со льдом.

Одиночество женщины и её положение ‒ она зажата в тесном пространстве и укрыта саваном ночи, ‒ позволяет охарактеризовать её как заживо погребённую. Однако, что любопытно, погребение акцентирует не столько трагичный финал (утрату надежды, душевный траур), сколько саму точку перехода от холода жизни к обретению покоя, принятию происходящего, приуготовленности к неведомому... смену мировоззрения. Этому вторит и авторская трактовка произведения. Ирина Верпета подчёркивает, что минорное прочтение «Снега» ‒ лишь верхний слой. В классической версии Даная «впускает свет, а здесь [в её работе] – молитва и благодарность. Однажды я прочитала фразу „Бог справедлив и нелицеприятен“, и она мне очень понравилась. Это так. Мне кажется, людям сложно это принять, но нет ничего плохого и хорошего, есть просто всё! И оно не хорошо и не плохо, оно так… Я, наверно, очень верующий человек, я верю, что есть что-то „над“, что тебя ведёт. В моей жизни это так ‒ я, как колобок, просто качусь. <…> Есть кто-то рядом, кто всегда с тобой. Он ведёт и толкает. И он ‒ тайна, и усмешка, и сила, и слабость». И потому в данном произведении «сначала ‒ снег [холод], а потом – благодарность и принятие! Принятие чёрного и холодного… и разговор с ним».

Вот так самыми простыми, на первый взгляд, средствами оформляется чрезвычайно выразительное и ёмкое, художественное сообщение, в котором тыква превращается в карету, точнее, кажущийся грубым художественный язык преображается в лирическую поэзию, передающую самые интимные переживания автора.

Андрей Сокульский